О, Улитка! Взбираясь к вершине Фудзи, можешь не торопиться. Там, на вершине Фудзи,улиток полно и так

Темнокожая зажигалка сотворённая за беременность....О, долго она мне не давалась.... Но весёлая вышла..!

Танцуем?)






( ещё танцы )

А я подолгу одна, пью свой травяной чай, много-много делаю руками....даже мохнатый рыхлый тёплый шарф... кажется это то, что надо.....

Ниже карточки из Астрахани, на фото друг Аделя, ровно под настроение..:






( +2 карточки )

.....
Мы болеем бессмертием. Кто не дорос до памятника на площади, хочет иметь хотя бы переулок своего имени. Если не четыре столбца посмертно, то хотя бы упоминание в тексте: "Принимал деятельное участие....."

Из "Как любить ребенка" Януша Корчака. Обличает и обличает он взрослых. Чем дальше читаешь, тем сильнее за себя неудобно...)

Моя вторая кукла....подарок для мамы....Даже имени ей не придумалось...воздушно-бестолковое создание, воспитано на любовных романах....живёт теперь в нежнейшей комнате розовых тонов...интерьерная собственно кукла



( +4 карточки )

Дебютным вышел бунтарь, наглец, гуляка, развратник и пьяница.






( +5 снимков рыжего )

...времени Бог мало дал, всего во дню определил только двадцать четыре часа, так что некогда и выспаться не только покаяться.

из Карамазовых...

медитации, океан, беседы, индийские дети, еда без мяса, утро с 5, океан
тоскую и хочу ещё



( +5 )

Из прошлого сезона....от Юли



 

 
Вернулась из гор. Много счастья, снега и разбитый фотоаппарат.
Месяц клерком и снова в горы.  

События -- удел его, Борхеса. Я бреду по Буэнос-Айресу и останавливаюсь

-- уже почти машинально  -- взглянуть  на арку подъезда  и  решетку ворот; о

Борхесе я узнаю из почты и  вижу его  фамилию в  списке преподавателей или в

биографическом словаре. Я люблю песочные часы, географические карты, издания

XVIII  века,  этимологические  штудии,  вкус кофе  и  прозу  Стивенсона;  он

разделяет мои пристрастия, но с таким  самодовольством,  что это уже походит

на роль.  Не стоит сгущать краски:  мы не враги -- я  живу, остаюсь в живых,

чтобы Борхес мог сочинять свою литературу и доказывать ею мое существование.

Охотно признаю, кое-какие  страницы ему удались, но и  эти страницы  меня не

спасут,  ведь лучшим в них он не обязан ни себе, ни другим, а только языку и

традиции. Так  или  иначе я обречен  исчезнуть, и, быть может, лишь какая-то

частица меня уцелеет в нем.  Мало-помалу  я отдаю I ему все, хоть и знаю его

болезненную страсть к  подтасовкам и  преувеличениям. Спиноза утверждал, что

сущее стремится пребыть собой: камень -- вечно быть камнем,  тигр -- тигром.

Мне суждено остаться Борхесом, а  не мной  (если  я вообще есть), но  я куда

реже узнаю  себя  в  его книгах, чем  во многих  других  или в самозабвенных

переборах  гитары.  Однажды  я  попытался  освободиться  от  него  и  сменил

мифологию  окраин на  игры со временем  и  пространством. Теперь и эти  игры

принадлежат  Борхесу, а  мне нужно  придумывать что-то новое. И  потому  моя

жизнь --  бегство, и  все для меня --  утрата, и все достается забвенью  или

ему, другому.

     Я не знаю, кто из нас двоих пишет эту страницу

разбираю на столе рабочем
столько открытий, бумаги, бумаги, журналы афиша, фотки, фотки, фотки, нашла вырезки дневников Раневской, всё залито кофе, смешно:

"... На ночь я почти всегда читаю Пушкина. Потом принимаю снотворное и опять читаю, потому что снотворное не действует. Я опять принимаю снотворное и думаю о Пушкине. Если бы я его встретила, я бы сказала ему, какой он замечательный, как мы все его помним, как я живу им всю свою долгую жизнь... Потом я засыпаю и мне снится Пушкин. Он идёт с тростью по Тверскому бульвару. Я бегу к нему, кричу. Он остановился, посмотрел, поклонился и сказал: "Оставь меня в покое, старая б... Как ты надоела мне со своею любовью".